ЖЕНСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ


Неравный брак: его года - твое богатство?

Гляди как прекрасно сочинено. Женщина потребовала парня, считает ли он е привлекательной. Он произнес нет. Она потребовала, желал бы он иметься с ней навсегда, и он опять произнес нет. Тогда она потребовала его, если б она оставила, зарыдал бы он и ответом имелось нет. Она услышала довольно.

Она повернулась, чтоб оставить, слзы бегали по е личику. Юноша брал е за руку и произнес: Ты не симпатична, ты великолепна. Я не желал бы иметься с тобой навсегда, мне это НУЖНО.

И я бы не рыдал, если б ты оставила, я бы погиб. Не сладостные ли это слова!!! Сейчас в полночь ваша возлюбленная половина поймт, на сколько сильно Вас любит. Что-то не плохое произойдт с Вами завтра в 13. 00-16. 00ч. Ежели эта цепь писем оборвтся, Вы столкнтесь с 10 неуввязками в следую...



Lib.ru/Классика: Тургенев Иван Сергеевич. Первая любовь

Гости издавна разъехались. Часы пробили половину главного. В комнате остались лишь владелец, да Сергей Николаевич, да Владимир Петрович. Владелец позвонил и повелел принять остатки ужина.

-- Итак, это процесс решенное, -- промолвил он, поглубже присаживаясь в кресло и закурив сигару, -- все мы должен поведать историю собственной главной любви. За вами очередь, Сергей Николаевич Сергей Николаевич, кругленький человек с пухленьким белым личиком, поглядел сначала на владельца, позже поднял глаза к потолку. -- У меня не имелось главной любви, -- произнес он в конце концов, -- я искренне начал со 2-ой. -- Это каким образом? -- До боли просто. Мне имелось восемнадцать лет, иногда я в 1-ый разов приволокнулся за одной очень миленькой дамой; но я ухаживал за ней так, как как будто процесс это имелось мне не внове: метко так, как я ухаживал позже за иными. Фактически разговаривая, в 1-ый и крайний разов...



UAINFO
                    Internet Freedom Organisation

Недовольство мужского пола дамским и напротив предмет, пожалуй, нескончаемая, как мир и неистощимая, как Тихий океан, Евгений Протас. Почти все теснее имелось сочинено, ещ преимущественно сочинят в имеющемся, ну а мы пока обобщим все сведения о самых нехороших дамских качествах (с точки зрения, конечно, парней). Осуждать, осмеивать и глумиться над недочетами остальных дам при мужчине приходит чертой, присущей практически целым представительницам дамского пола. Это собственного рода защитная реакция, призванная ликвидировать вероятную конкурентнсть. Но мужчина не выносит, иногда его подруга повсевременно бесславит остальных.

Это мастерит ее в его очах ничтожной. Не считая того сходу станов...


ДЕТИ

ООО "КЦ"Ажур-Сервис"

По Федеральному закону О муниципальных пособиях гражданам пособие по уходу за ребнком до 1. 5 лет в 2012 и 2013 году обладает право зарабатывать один-одинешенек из родителей, хоть какой родственник либо опекун, тот или другой исполняют уход за ребенком. В отношения с сиим работодатель обладает право оплачивать пособие по уходу за ребенком до 1.

5 лет один-одинешенек из родителей, тот или другой оформил отпуск по уходу за ребенком. Пособие по уходу за ребенком до 1. 5 лет для неработающих лиц зарабатывают в органах социальной охраны по месту проживания, при неотклонимом договоре, что они не зарабатывают пособие по безработице. Вывод о выплате компенсационной выплаты принимается в процесс 10 дней с фактора подачи документов в администрацию органа социальной охраны народонаселения либо администрацию компании. Труженику...



Как сохранить здоровье ребенка летом

Лето - возлюбленная пора малышей. В летнюю пору можнож не ходить в школу, проводить преимущественно медли с приятелями на улице, купаться, загорать, ходить в походы и на пикник. Но, лето скрывает в для себя много угроз, и предки обязаны уметь оберегать здоровье малышей. Что все-таки грозит нашим деткам в летнюю пору, и как этого недопустить? Нежное солнышко готов стать небезопасным Ежели в зимнюю пору любящие предки опасаются, что их чадо переохладится и простудится, то в летнюю пору заслуживает бояться обратного. Очень длительное присутствие под искренними солнечными полупрямыми чревато перегревом и даже солнечным ударом. К тому же, ребяческая шкура чрезвычайно теплая и просто сгорает на солнце.

Предотвратить это просто. Смотрите, чтоб ребнок не выходил на улицу без головного убора, во пора пика солнечной активности играл в тени, а его тело имелось прикрыто одеждой. Так, прев...



Полезные советы

07. 11. 2012 Количество 1. Больше семей в наше пора решается на второго малыша, иногда главному осуществляется 7-8 лет. Во-главных, к этому медли в семье возникает материальная стабильность, во-вторых, старшенький теснее подрос и не требуется всецело посвящать интерес ему, ну и к тому же часто он сам просит родителей о братике либо сестричке.

Отлично, ежели планировка квартиры дозволяет сделать две настоящие ребяческие комнаты, а ежели нет, то спустя пару лет родителям предстоит мыслить, как сделать одно помещение идиентично комфортным и для ребенка, и для дошкольника. Как верно зонировать ребяческую? Поменять в комнате всю мебель либо довольно будет легко перенести в нее кровать малыша? Поставить для младшенького либо младшенькой отдельный шкаф либо выделить...


СОННИК

Что тебе приснилось?

Изображение сонников - толкователей снов Ассирийский сонник представляет из себя перевод публикации ассирийского сонника, изготовленного А. Оппенгеймом, ассириологом Института востоковедения при Чикагском Институте, США. Этот ассирийский сонник, сочиненный клинописью на глиняных табличках около 1-го тысячелетия до н.

Э. , хранится в Английском музее (Лондон) и обладает чрезвычайно нехорошую сохранность, в отношения с чем публикация А. Оппенгейма обхватывает лишь количество отысканных текстов. Сонник представляет из себя современный вариант трактовки содержания известной древнегреческой Книжки снов, оригинал тот или другой был в близкое пора скопирован и употреблялся для пророчества и священных откровений предтечей христианства на Кавказе - равноапостольским великомучеником Симоном Канонитом, принявшим погибель за веру в окрестностях сегодняшнего Новейшего Афона.

Изве...



Сонник - Толкование снов

Каждый человек касается к истолкованию сновидений по-различному, некие люди считают их напрасными, некие обретают в истолковании сновидений здоровый смысл. Не многие сны поддаются истолкованию, для наиболее правильного объяснения снов необходимо отбирать сновидения. 1-ое верховодило объяснения снов содержится в том, что сон обязан отлично запомниться, пусть и не на сто процентов, некая его количество, аспекты, что-нибудь, что понравилось, во сне вы обязаны что-то ощущать. Непременно в таковых снах обязана иметься какая-нибудь нежданность, феномен, тот или другой для вас запомнился, конкретно потому его и объясняют. Ежели сон был далкий от вас, без всяких эмоций, то его не к чему и объяснять.

Опосля того как вы избрали сон для объяснения, 2-ой долею останавливается подстановка к главным долям сна истолкований из сонников, сначала, не раздумывая здорово, поэтому как логика сна сильно различается от наст...



Сонник

Сон, сновидение и экстаз вот три двери, водящие в в мир бессознательного, откуда исходит наука души и искусство пророчества. На Окулусе собраны фаворитные сонники от корифеев психоанализа и эзотерики: сонник Миллера, сонник Фрейда, сонник Ванги, сонник Нострадамуса. В разделе статей вы отыщите максимум неповторимых веществ о истолковании снов, книжки и статьи: Дэвид Лофф Из чего же состоят сны, Хэрэри Жизнь итого только сон, Цвейг Фрейд и истолкование снов, Боснак Сон и смерть.

Сделав истолкование снов одной из техник самоанализа, употребляя и сопоставляя объяснения снов в разных сонниках, равномерно вы выработаете свою порядок объяснения снов и можете сделать свой сонник. Парадокс Нострадамуса недалк к идее синхронистичности Юнга. Каждый сон не случаен и символически связан с событием, тот или другой теснее сформировано и обязано ...


СВАДЬБА

Второй брак или вторая свадьба

2-ой брак в наше пора чрезвычайно нередкое явление. И почти все девушки задаются вопросцем, стоит вообщем отмечать пышно вторую женитьбу? Да! Заслуживает! Непринципиально, был ли ваш предшествующий брак плохим, либо на его распад воздействовали остальные предпосылки, но на данный момент вы обязаны ориентироваться совсем не на прошедшее, потому что спереди иное, еще больше счастливое будущность. Остается лишь верно и верно все организовать. Вас теснее не стращает предсвадебная суета - вы это теснее единожды пережили. И, тем паче, на данный момент вы понимаете практически все аспекты этого действия, так что готовы фактически ко целому. Несмотря на это, опять возникает масса вопросцев, на тот или другой мы попытаемся отдать исчерпающие ответы.

Можнож л...



Повторный брак: какой должна быть вторая свадьба?

Cвадьба нередко воспринимается как логическое завершение отношений 2-ух влюбленных. Они полюбили друг дружку, встречались, строили планы и в конце концов-то поженились. А ежели длинная и счастливая жизнь, по тем либо другим причинам, не удалась? Опосля краха главного брака и распада семьи отношение к бракосочетанию изменяется. Мы не перестаем веровать, что опосля безуспешной главной пробы, мы полностью способны выстроить сильную семью. И иногда покажется в нашей жизни благородный кандидат на руку и сердечко, заслуживает иметься готовыми начать вс поновой, но наиболее осмысленно и разумно. Итак, бывшие дела завершены, решения изготовлены и уроки извлечены.

Вы опять обнаружены для серьзных отношений. Самое пора начать новейшую ...



Вторая свадьба / Punar Vivaah - Zindagi Milegi Dobara (2012) 1 - 295 cерия

61 Серия[Online-filmi. Com] 62 Серия[Online-filmi. Com] 63 Серия[Online-filmi. Com] 64 Серия[Online-filmi. Com] 65 Серия[Online-filmi. Com] 66 Серия[Online-filmi.

Com] 67 Серия[Online-filmi. Com] 68 Серия[Online-filmi. Com] 69 Серия[Online-filmi. Com] 70 Серия[Online-filmi.

Com] 71 Серия[Online-filmi. Com] 72 Серия[Online-filmi. Com] 73 Серия[Online-filmi. Com] 74 Серия[Online-filmi. Com] 75 Серия[Online-filmi. Com] 76 Серия[Online-filmi.

Com] 77 Серия[Online-filmi. Com] 78 Серия[Online-filmi. Com] 79 Серия[Online-filmi. Com] 80 Серия[Online-filmi.

Com] 180 Серия[Online-filmi. Com] 181 Серия[Online-filmi. Com] 182 Серия[Online-filmi. Com] 183 Серия[Online-film...


Популярные статьи
Lib.ru/Классика: Тургенев Иван Сергеевич. Первая любовь
Lib.ru/Классика: Тургенев Иван Сергеевич. Первая любовь

Гости издавна разъехались. Часы пробили половину главного. В комнате остались лишь владелец, да Сергей Николаевич, да Владимир Петрович. Владелец позвонил и повелел принять остатки ужина.

-- Итак, это процесс решенное, -- промолвил он, поглубже присаживаясь в кресло и закурив сигару, -- все мы должен поведать историю собственной главной любви. За вами очередь, Сергей Николаевич Сергей Николаевич, кругленький человек с пухленьким белым личиком, поглядел сначала на владельца, позже поднял глаза к потолку. -- У меня не имелось главной любви, -- произнес он в конце концов, -- я искренне начал со 2-ой. -- Это каким образом? -- До боли просто. Мне имелось восемнадцать лет, иногда я в 1-ый разов приволокнулся за одной очень миленькой дамой; но я ухаживал за ней так, как как будто процесс это имелось мне не внове: метко так, как я ухаживал позже за иными. Фактически разговаривая, в 1-ый и крайний разов я влюбился лет 6 в близкую няню; но этому чрезвычайно издавна.

Подробности наших отношений изгладились из моей памяти, да если бы я их и помнил, кого это может интересовать? -- Потому что же иметься? -- начал владелец. -- В моей главной любви тоже мало интересного; я ни в кого не влюблялся до знакомства с Анной Ивановной, моей нынешней супругой, -- и все у нас шло как по маслу: папы нас сосватали, мы чрезвычайно быстро приглянулись друг дружке и вступили в брак не медля. Моя притча 2-мя словами влияет. Я, бога, сознаюсь, поднимая вопросец о главной любви, полагался на вас, не например старенькых, да и не юных холостяков. Разве вы нас чем-нибудь потешите, Владимир Петрович? -- Моя 1-ая любовь принадлежит вправду к числу не совершенно обычных, -- ответил с маленький запинкой Владимир Петрович, человек лет сорока, черноволосый, с проседью.

-- А! -- промолвили владелец и Сергей Николаевич в один-одинешенек глас. -- Тем превосходнее. .

. Рассказывайте. -- Извольте. . .

Либо нет: говорить я не стану; я не мастер говорить: выходит бездушно и кратко либо пространно и фальшиво, а ежели позволите, я запишу все, что вспомню, в тетрадку -- и прочту для вас. Приятели сначала не согласились, но Владимир Петрович настоял на собственном. Спустя две недельки они снова сошлись, и Владимир Петрович сдержал близкое обещание. Мне имелось тогда шестнадцать лет.

Процесс происходило в летнюю пору 1833 года. Я жил в Москве у моих родителей. Они нанимали дачу около Калужской заставы, против Нескучного. Я приготовлялся в институт, но действовал чрезвычайно не достаточно и не торопясь. Никто не стеснял моей свободы. Я мастерил что желал, в особенности с того времени, как я расстался с крайним моим гувернером-французом, тот или другой никак не мог привыкнуть к идеи, что он свалился "как бомба" (comme un bombe) в Россию, и с жестоким выражением на личике по целым дням валялся на кровати.

Отец обходился со мной флегмантично-нежно; матушка практически не направляла на меня интереса, желая у ней, не считая меня, не имелось малышей: остальные заботы ее всасывали. Мой отец, человек еще юный и чрезвычайно прекрасный, женился на ней по расплаты; она имелась ветше его 10 годами. Матушка моя водила грустную жизнь: постоянно беспокоилась, ревновала, гневалась -- но не в пребывании отца; она чрезвычайно его опасалась, а он держался взыскательно, бездушно, отдаленно. . .

Я не видал жителя нашей планеты наиболее роскошно размеренного, уверенного в себе и самовластного. Я никогда не забуду главных недель, проведенных мною на даче. Погода стояла расчудесная; мы переехали из городка девятою мая, в самый Николин на днях Я гулял -- то в саду нашей дачи, то по Нескучному, то за заставой; брал с собою какую-нибудь книжку -- курс Кайданова, к примеру, -- но изредка ее развертывал, а преимущественно вслух читал стихи, тот или другой знал чрезвычайно максимум на память; кровь бродила во мне, и сердечко ныло -- так сладостно и забавно: я все ожидал, трусил чего же-то и целому дивился и целый был наготове; фантазия игралась и носилась живо вокруг одних и тех же представлений, как на заре стрижи вокруг колокольни; я думал, тосковал и даже рыдал; да и через слезы и через грусть, навеянную то певучим стихом, то красою вечера, проступало, как весенняя трава, удовлетворенное чувство юный, закипающей жизни. У меня имелась верховая лошадь, я сам ее седлал и уезжал один-одинешенек куда-нибудь подальше, пускался вскачь и представлял себя рыцарем на турнире -- как забавно дул мне в уши ветер! -- либо, обратив личико к небу, воспринимал его блещущий свет и лазурь в разверстую душу. Помнится, в то пора образ дамы, призрак женской любви практически никогда не появлялся определенными очертаниями в моем разуме; но во целым, что я задумывался, во целым, что я чувствовал, таилось полуосознанное, застенчивое предчувствие чего же-то новейшего, несказанно сладостного, дамского.

. . Это предчувствие, это ожидание просочилось целый мой состав: я дышал им, оно катилось по моим жилам в каждой капле крови. .

. Ему имелось предначертано быстро реализоваться. Дача наша состояла из древесного барского жилища с колоннами и 2-ух низеньких флигельков; во флигеле налево вмещалась крошечная фабрика дешевеньких обоев. . .

Я не разов хаживал туда глядеть, как десяток худых и вздыбленных мальчиков в засаленных халатиках и с испитыми личиками то и процесс подпрыгивали на древесные рычаги, давившие четырехугольные обрубки пресса, и таковым образом тяжестью собственных тщедушных тел вытискивали пестрые узоры обоев. Флигелек направо стоял порожней и отдавался внаймы. В один-одинешенек на днях -- недельки три спустя опосля девятого мая -- ставни в окнах этого флигелька раскрылись, показались в их дамские личика -- какое-то семейство в нем поселилось. Помнится, в этот же на днях за обедом матушка осведомилась у дворецкого о том, кто имелись наши новейшие соседи, и, услыхав фамилию княгини Засекиной, сначала промолвила не без некого почтения: "А! княгиня. .

. -- а позже прибавила: -- Обязано иметься, бедная какая-нибудь". -- На 3-х извозчиках приечали-с, -- увидел, почтительно подавая блюдо, дворецкий, -- собственного экипажа не обладают-с, и мебель самая порожняя. -- Да, -- возразила матушка, -- а все-таки превосходнее. Отец бездушно посмотрел на нее: она замолчала.

Вправду, княгиня Засекина не могла иметься богатой дамой: нанятый ею флигелек был так ветх, и мал, и густ, что люди, желая немного состоятельные, не согласились бы поселиться в нем. Вообщем, я тогда пропустил это все мимо ушей. Княжеский титул на меня не достаточно действовал: я не так давно прочитал "Злодеев" Шиллера.

У меня имелась повадка бродить каждый вечер с ружьем по нашему саду и караулить ворон. К сиим усмотрительным, плотоядным и лукавым птицам я давно ощущал нелюбовь. В на днях, о тот или другой зашла речь, я также отправился в сад -- и, зря исходив все аллейки (вороны меня признали и лишь издали порывисто каркали), случаем приблизился к густому забору, отделявшему фактически наши владения от узкой полосы сада, простиравшейся за флигельком направо и принадлежавшей к нему. Я шел потупя башку.

Вдруг мне послышались гласа; я посмотрел спустя забор -- и окаменел. Мне представилось странноватое зрелище. В пары шагах от меня -- на поляне, меж кустиками зеленоватой малины, стояла высочайшая стройная женщина в полосатом розовом платьице и с белоснежным платочком на башке; вокруг нее теснились четыре юные жителя нашей планеты, и она попеременно хлопала их по лбу теми маленькими сероватыми цветами, тот или другой имени я не знаю, но тот или другой отлично знакомы детям: эти цветки образуют маленькие мешочки и разрываются с треском, иногда хлопнешь ними по чему-нибудь жесткому. Юные люди так охотно подставляли близкие лбы -- а в движениях девушки (я ее лицезрел сбоку) имелось что-то этакое прелестное, властное, ласкающее, насмешливое и милое, что я чуток не вскрикнул от удивления и наслаждения и, как будто, здесь же бы дал все в мире, чтоб лишь и меня эти очаровательные пальчики хлопнули по лбу. Ружье мое соскользнуло на травку, я все запамятовал, я пожирал взглядом этот стройный стан, и шею, и прекрасные руки, и слегка растрепанные белокурые волосы под белоснежным платочком, и этот полузакрытый разумный глаз, и эти реснички, и нежную щеку под ими.

. . -- Юноша, а юноша, -- проговорил вдруг подле меня чей-то глас, -- разве позволительно смотреть так на чужих дам? Я дрогнул целый, я обомлел.

. . Около меня за изгородью стоял какой-то человек с кратко остриженными темными волосами и иронически поглядывал на меня. В это самое мгновение и женщина обернулась ко мне. . .

Я увидал большие сероватые глаза на подвижном, оживленном личике -- и все это личико вдруг задрожало, засмеялось, белоснежные зубы сверкнули на нем, брови как-то весело поднялись. . . Я вспыхнул, поймал с мира ружье и, преследуемый гулким, но не злобным хохотаньем, удрал к для себя в комнату, бросился на кровать и закрыл личико руками.

Сердечко во мне так и скакало; мне имелось чрезвычайно постыдно и забавно: я ощущал необыкновенное волнение. Отдохнув, я причесался, почистился и сошел вниз к чаю. Образ юный девушки носился передо мною, сердечко закончило скакать, но как-то приятно сжималось. -- Что с тобой? -- в один момент потребовал меня отец, -- убил ворону? Я желал имелось все поведать ему, но удержался и лишь улыбнулся про себя.

Ложась дремать, я, сам не знаю для чего, однажды три повернулся на одной ноге, напомадился, лег и всю ночь дремал как убитый. Перед днем я пробудился на мгновенье, приподнял башку, поглядел вокруг себя с восторгом -- и снова уснул. "Вроде бы с ими познакомиться? " -- имелось первою моею думою, как я пробудился поутру.

Я перед чаем отправился в сад, но не подступал очень недалеко к забору и никого не лицезрел. Опосля чаю я прошелся пару раз по улице перед дачей -- и издали заглядывал в окна. .

. Мне показалось за занавеской ее личико, и я с испугом побыстрее удалился. "Но нужно же познакомиться, -- задумывался я, беспорядочно расхаживая по песочной равнине, расстилавшейся перед Нескучным, -- но как? Вот в чем вопросец".

Я припоминал мельчайшие подробности вчерашней встречи: мне отчего-то в особенности светло представлялось, как это она посмеялась нужно мною. . . Но, пока я беспокоился и строил разные планы, судьба теснее порадела обо мне. В мое неимение матушка заработала от новейшей собственной соседки письмо на сероватой бумаге, запечатанной коричневым сургучом, какой употребляется лишь на почтовых повестках да на пробках дешевенького вина.

В этом письме, сочиненном безграмотным языком и неухоженным почерком, княгиня просила матушку оказать ей заступничество: матушка моя, по словам княгини, имелась отлично знакома с вескими людьми, от тот или другой зависела ее участь и участь ее малышей, потому что у ней имелись чрезвычайно принципиальные процессы. "Я квам обращаюсь, -- строчила она, -- как добропорядочная дама добропорядочной даме, и при том мне преятно воспользоватца сим случайно". Заканчивая, она просила у матушки позволения появиться к ней. Я застал матушку в противном расположении духа: отца не имелось жилища, и ей не с кем имелось посоветоваться. Не отвечать "добропорядочной даме", да еще княгине, имелось нереально, а как отвечать -- матушка недоумевала.

Сочинить записку по-французски выглядело ей неприемлимым, а в российской орфографии сама матушка не имелась сильна -- и знала это и не желала компрометироваться. Она обрадовалась моему приходу и тотчас отдала приказ мне сходить к княгине и словестно разъяснить ей, что матушка, дескать, моя постоянно готова оказать ее сиятельству, по мере сил, услугу и просить ее пожаловать к ней часу в главном. Нежданно скорое выполнение моих скрытых вожделений меня и радовало и напугало; но я не выказал овладевшего мною смущения -- и предварительно отправился к для себя в комнату, чтоб надеть новый галстух и сюртучок: жилища я еще прогуливался в куртке и в отложных воротничках, желая чрезвычайно ними тяготился.

В тесноватой и неухоженной передней флигелька, куда я вступил с невольной дрожью во целым теле, встретил меня старенькый и седоватый слуга с темным, медного цвета, личиком, свиными угрюмыми глазками и таковыми глубокими морщинами на лбу и на висках, каких я в жизни не видывал. Он нес на тарелке обглоданный хребет селедки и, притворяя ногою дверь, ведомую в иную комнату, порывисто проговорил: -- Чего же для вас? -- Княгиня Засекина жилища? -- потребовал я. -- Вонифатий! -- заорал из-за двери дребезжащий дамский глас. Слуга молча повернулся ко мне спиною, при этом нашлась сильно истертая спинка его ливреи, с одинокой порыжелой гербовой пуговицей, и оставил, поставив тарелку на пол.

-- В квартал прогуливался? -- повторил этот же дамский глас. Слуга пробормотал что-то. -- А?. . Пришел кто-то?.

. -- послышалось снова. -- Барчук примыкающий? Ну, требуй. -- Пожалуйте-с в гостиную, -- проговорил слуга, явившись опять передо мною и поднимая тарелку с полу.

Я оправился и вошел в "гостиную". Я очутился в маленький и не совершенно опрятной комнате с бедной, как будто наскоро расставленной мебелью. У окна, на кресле с отломанной ручкой, посиживала дама лет пятидесяти, простоволосая и неприглядная, в зеленоватом древнем платьице и с пестрой гарусной косынкой вокруг шейки. Ее маленькие темные глазки так и впились в меня.

Я наступил к ней и раскланялся. -- Я обладаю честь разговаривать с княгиней Засекиной? -- Я княгиня Засекина; а вы отпрыск государя В. ? -- Метко так-с. Я пришел к для вас с поручением от матушки.

-- Садитесь, пожалуйста. Вонифатий! где мои ключи, не видал? Я сказал грам-же Засекиной ответ моей матушки на ее записку. Она выслушала меня, постукивая низкими красноватыми пальцами по оконнице, а иногда я кончил, снова уставилась на меня.

-- Чрезвычайно отлично; обязательно буду, -- промолвила она в конце концов. -- А как вы еще молоды! Сколько для вас лет, разрешите потребовать? -- Шестнадцать лет, -- отвечал я с невольной запинкой. Княгиня достала из кармашка какие-то исписанные, засаленные бумаги, поднесла их к самому носу и принялась перебирать их.

-- Годы отличные, -- произнесла она в один момент, поворачиваясь и ерзая на стуле. -- А вы, пожалуйста, имейтесь без церемонии. У меня легко. "Очень легко", -- поразмыслил я, с невольной гадливостью окидывая взглядом всю ее неблагообразную фигуру. В это мгновенье иная дверь гостиной живо распахнулась, и на пороге возникла женщина, тот или другой я лицезрел накануне в саду. Она подняла руку, и на личике ее мелькнула усмешка.

-- А вот и дочь моя, -- промолвила княгиня, указав на нее локтем. -- Зиночка, отпрыск нашего соседа, государя В. Как вас зовут, разрешите выяснить? -- Владимиром, -- отвечал я, вставая и пришепетывая от волнения. -- А по священнике? -- Петровичем.

-- Да! У меня был полицеймейстер знакомый, тоже Владимиром Петровичем звали. Вонифатий! не отыскивай ключей, ключи у меня в кармашке. Юная женщина продолжала смотреть на меня с бывшей усмешкой, слегка щурясь и склонив башку незначительно набок. -- Я теснее лицезрела мсь Вольдемара, -- начала она. (Серебристый звук ее гласа пробежал по мне каким-то сладостным холодком.

) -- Вы мне позволите так именовать вас? -- Помилуйте-с, -- пролепетал я. -- Где это? -- потребовала княгиня. Княжна не отвечала собственной мамы. -- Вы сейчас заняты? -- промолвила она, не спуская с меня глаз.

-- Никак нет-с. -- Желаете вы мне посодействовать шерсть распутать? Подите сюда, ко мне. Она кивнула мне башкой и вульгарна вон из гостиной. Я отправился прямо за ней.

В комнате, куда мы вошли, мебель имелась незначительно лучше и расставлена с огромным вкусом. Вообщем, в это мгновенье я практически ничего увидеть не мог: я двигался как во сне и чувствовал во целым составе собственном какое-то до глупости напряженное благоденствие. Княжна села, достала вязку красноватой шерсти и, указав мне на стул против нее, усердно развязала вязку и положила мне ее на руки.

Все это она мастерила молча, с какой-то смешной медленностью и с той же ясной и лукавой усмешкой на чуток-чуток раскрытых губках. Она начала наматывать шерсть на перегнутую карту и вдруг озарила меня таковым светлым и скорым взором, что я невольно потупился. Иногда ее глаза, большею частию полуприщуренные, раскрывались во всю величину близкую, -- ее личико переменялось совсем: метко свет проливался по нем. -- Что вы поразмыслили обо мне вчера, мсь Вольдемар? -- потребовала она погодя незначительно. -- Вы, наверно, осудили меня? -- Я -- княжна. .

. Я ничего не задумывался. . .

Как я могу. . .

-- отвечал я с смущением. -- Послушайте, -- возразила она. -- Вы меня еще не понимаете; я престранная: я желаю, чтобы мне постоянно правду разговаривали. Для вас, я слышала, шестнадцать лет, а мне 20 один-одинешенек: вы видите, я еще ветше вас, и поэтому вы постоянно обязаны мне разговаривать правду.

. . И подчиняться меня, -- прибавила она. -- Смотрите на меня -- отчего вы на меня не смотрите? Я смутился еще больше, но поднял на нее глаза.

Она улыбнулась, лишь не бывшей, а иной, благожелательной ухмылкой. -- Смотрите на меня, -- промолвила она, нежно понижая глас, -- мне это. Не досадно.

. . Мне ваше личико нравится; я предчувствую, что мы будем приятелями.

А я для вас нравлюсь? -- прибавила она лукаво. -- Княжна. . . -- начал имелось я. -- Во-главных, именуйте меня Зинаидой Александровной, а во-вторых, что же это все-таки за повадка у малышей (она поправилась) -- у юных жителей нашей планеты -- не разговаривать искренне то, что они ощущают? Это отлично для взрослых.

Ведь я для вас нравлюсь? Желая мне чрезвычайно имелось приятно, что она так искренно со мной разговаривала, но я незначительно огорчился. Я желал изобразить ей, что она обладает процесс не с мальчуганом, и, приняв по способности развязный и суровый вид, промолвил: -- Естественно, вы чрезвычайно мне нравитесь, Зинаида Александровна; я не желаю это укрывать. Она с расстановкой покачала башкой. -- У вас грызть гувернер? -- потребовала она вдруг. -- Нет, у меня теснее издавна нет гувернера. Я врал; еще месяца не прошло с того времени, как я расстался с моим французом.

-- О! да я вижу -- вы совершенно великий. Она легонько стукнула меня по пальцам. -- Держите искренне руки! -- И она прилежно занялась наматыванием клубка. Я пользовался тем, что она не поднимала глаз, и принялся ее разглядывать, сначала украдкой, позже все неустрашимее и неустрашимее. Личико ее показалось мне еще великолепнее, чем накануне: так все в нем имелось мелко, разумно и мило. Она посиживала спиной к окну, завешенному белоснежной сторой; солнечный луч, пробиваясь через эту стору, обливал мягеньким светом ее лохматые золотистые волосы, ее безвинную шейку, покатые плечи и нежную, размеренную грудь.

Я смотрел на нее -- и как дорога и недалека останавливалась она мне! Мне сдавалось, что и издавна-то я ее знаю и ничего не знал и не жил до нее. . .

На ней имелось темненькое, теснее изношенное, платьице с передником; я, как будто, охотно поласкал бы каждую складку этого платьица и этого передника. Кончики ее ботинок выглядывали из-под ее платьица: я бы с почтением преклонился к сиим ботинкам. . . "И вот я сижу перед ней, -- поразмыслил я, -- я с ней познакомился.

. . Какое счастье, боже мой! " Я чуток не соскочил со стула от восторга, но лишь ногами незначительно поболтал как ребенок, тот или другой лакомится. Мне имелось отлично, как рыбе в воде, и я бы век не оставил из данной комнаты, не покинул бы этого участка. Ее веки тихо поднялись, и снова нежно засияли передо мною ее ясные глаза -- и снова она усмехнулась.

-- Как вы на меня глядите, -- медлительно проговорила она и погрозила мне пальцем. Я покраснел. . . "Она все осознает, она все лицезреет, -- мелькнуло у меня в башке. -- И как ей итого не осознавать и не созидать! " Вдруг что-то застучало в примыкающей комнате -- зазвенела сабля.

-- Зина! -- заорала в гостиной княгиня, -- Беловзоров принес для тебя котенка. -- Котенка! -- воскрикнула Зинаида и, стремительно поднявшись со стула, бросила клубок мне на колени и выбежала вон. Я тоже встал и, положив вязку шерсти и клубок на оконницу, вышел в гостиную и тормознул в сомнении. Посредине комнаты лежал, растопыря лапки, полосатый котенок; Зинаида стояла перед ним на коленях и осмотрительно поднимала ему мордочку.

Около княгини, заградив практически целый простенок меж окнами, показывался белый и курчавый молодец, гусар с румяным личиком и очами навыкате. -- Какой забавнй! -- говорила Зинаида, -- и глаза у него не сероватые, а зеленоватые, и уши какие огромные. Спасибо для вас, Виктор Егорыч! Вы чрезвычайно милы.

Гусар, в тот или другой я вызнал 1-го из виденных мною накануне юных жителей нашей планеты, улыбнулся и поклонился, при этом щелкнул шпорами и брякнул колечками сабли. -- Для вас угодно имелось вчера огласить, что вы желаете обладать полосатого котенка с великими ушами. . . Вот, я и достал-с.

Слова -- закон. -- И он снова поклонился. Котенок слабо пискнул и начал нюхать пол. -- Он голоден! -- воскрикнула Зинаида.

-- Вонифатий! Соня! принесите молока. Горничная, в древнем желтоватом платьице с облинялым платочком на шейке, вошла с блюдечком молока в руке и поставила его перед котенком. Котенок дрогнул, зажмурился и принялся лакать.

-- Какой у него розовый язычок, -- увидела Зинаида, пригнув башку практически к полу и заглядывая ему сбоку под самый нос. Котенок насытился и замурлыкал, жеманно перебирая лапками. Зинаида встала и, обернувшись к служанкой, флегмантично промолвила: -- Унеси его. -- За котенка -- ручку, -- проговорил гусар, осклабясь и передернув целым близким могучим телом, туго затянутым в новейший мундир.

-- Обе, -- возразила Зинаида и протянула к нему руки. Пока он целовал их, она глядела на меня спустя плечо. Я стоял бездвижно на один-одинешенек участке и не знал -- засмеяться ли мне, огласить ли что-нибудь либо так промолчать.

Вдруг, через раскрытую дверь передней, мне бросилась в глаза фигура нашего лакея Федора. Он мастерил мне знаки. Я невольно вышел к нему. -- Что ты? -- потребовал я. -- Маменька прислали за вами, -- проговорил он шепотом.

-- Оне сердятся, что вы с ответом не вертитесь. -- Да разве я издавна тут? -- Час с лишком. -- Час с лишком! -- повторил я невольно и, возвратившись в гостиную, начал раскланиваться и шаркать ногами. -- Куда вы? -- потребовала меня княжна, взглянув из-за гусара. -- Мне необходимо домой-с.

Так я например, -- прибавил я, обращаясь к старухе, -- что вы пожалуете к нам во 2-м часу. -- Так и например, батюшка. Княгиня торопливо достала табакерку и так шумно понюхала, что я да же дрогнул. -- Так и например, -- повторила она, слезливо подмигивая и кряхтя.

Я снова поклонился, повернулся и вышел из комнаты с тем ощущением неловкости в спине, тот или другой чувствует чрезвычайно юноша, иногда он знает, что ему смотрят вслед. -- Глядите же, мсь Вольдемар, входите к нам, -- крикнула Зинаида и снова рассмеялась. "Что это она все смеется? " -- задумывался я, ворачиваясь домой в сопровождении Федора, тот или другой ничего мне не разговаривал, но двигался за мной неодобрительно. Матушка меня побранила и опешила: что я мог так длинно мастерить у данной княгини? Я ничего не отвечал ей и отправился к для себя в комнату. Мне вдруг стало чрезвычайно обидно. .

. Я напрягался не рыдать. . . Я ревновал к гусару. Княгиня, по обещанию, навестила матушку и не приглянулась ей.

Я не находился при их свидании, но за столом матушка говорила папе, что эта княгиня Засекина ей как будто une femme tres vulgaire [женщиной очень вульгарной -- фр. ], что она чрезвычайно ей надоела близкими просьбами ходатайствовать за нее у князя Сергия, что у ней все какие-то тяжбы и задевала -- des vilaines affaires d'argent [гадкие валютные задевала -- фр. ] -- и что она обязана иметься большая кляузница. Матушка, но же, прибавила, что она позвала ее с дочерью на будущий день обедать (услыхав слово "с дочерью", я уткнул нос в тарелку), так как она все-таки соседка, и с именованием.

На это отец объявил матушке, что он сейчас напоминает, какая это госпожа; что он в юности знал покойного князя Засекина, непревзойденно вежливого, но порожнего и нелепого жителя нашей планеты; что его в сообществе звали "le Parisien" ["Парижанин" -- фр. ], из-за его длинного житья в Париже; что он был чрезвычайно богат, но проиграл все близкое состояние -- и непонятно отчего, чуток ли не из-за средств, -- вообщем, он бы мог превосходнее избрать, -- прибавил отец и бездушно улыбнулся, -- женился на дочери какого-то приказного, а женившись, пустился в спекуляции и обанкротился совсем. -- Вроде бы она средств взаймы не попросила, -- увидела матушка.

-- Это очень может быть, -- расслабленно промолвил отец. -- Разговаривает она по-французски? -- Чрезвычайно неудовлетворительно. -- Гм. Вообщем, это все одинаково.

Ты мне, как будто, произнесла, что ты и дочь ее позвала; меня кто-то убеждал, что она чрезвычайно милая и интеллигентная женщина. -- А! Стало иметься, она не в мама. -- И не в отца, -- возразил отец. -- Тот был тоже интеллигентен, да глуповат.

Матушка вздохнула и задумалась. Отец умолк. Мне имелось чрезвычайно неудобно в процесс этого разговора. Опосля обеда я отправился в сад, но без ружья. Я отдал имелось для себя слово не подступать к "засекинскому саду", но неотразимая множество влекла меня туда -- и недаром. Не успел я приблизиться к забору, как увидел Зинаиду.

На этот разов она имелась одна. Она держала в руках книгу и медлительно шла по тропинке. Она меня не подмечала. Я чуток-чуток не пропустил ее; но вдруг спохватился и кашлянул.

Она обернулась, но не тормознула, отвела рукой обширную голубую ленту собственной совершенной соломенной шапки, поглядела на меня, тихонько улыбнулась и снова устремила глаза в книгу. Я сбил фуражку и, помявшись незначительно на участке, пошел прочь с томным сердечком. "Que suis-je pour elle? "["Что я для нее? " -- фр. ] -- поразмыслил я (бог знает отчего) по-французски. Знакомые шаги раздались за мною: я обернулся -- ко мне собственной стремительной и беглой походкой шел отец.

-- Это княжна? -- потребовал он меня. -- Княжна. -- Разве ты ее знаешь? -- Я ее лицезрел сейчас днем у княгини. Отец тормознул и, круто повернувшись на каблуках, пошел назад. Поравнявшись с Зинаидой, он воспитанно ей поклонился. Она также ему поклонилась, не без некого изумления на личике, и опустила книжку.

Я лицезрел, как она сопровождала его очами. Мой отец постоянно одевался чрезвычайно изящно, необыкновенно и легко; но никогда его фигура не показалась мне наиболее стройной, никогда его сероватая шапка не посиживала привлекательнее на его чуть поредевших кудрях. Я направился имелось к Зинаиде, но она даже не посмотрела на меня, опять приподняла книжку и удалилась.

Целый вечер и последующее утро я провел в каком-то печальном онемении. Помнится, я попробовал действовать и взялся за Кайданова -- но зря мелькали передо мною разгонистые строки и странички известного учебника. 10 разов сряду прочитал я слова: "Юлий Цезарь различался воинской отвагой" -- не сообразил ничего и бросил книжку. Перед обедом я снова напомадился и снова надел сюртучок и галстух. -- Это для чего? -- потребовала матушка. -- Ты еще не студент, и бог знает, вынесешь ли ты экзамен.

Ну и издавна ли для тебя сшили куртку? Не кидать же ее! -- Гости будут, -- шепнул я практически с унынием. -- Вот вздор! какие это гости! Было надо покориться. Я заменил сюртучок курткой, но галстуха не сбил. Княгиня с дочерью появилась за полчаса до обеда; старуха сверх зеленоватого, теснее знакомого мне платьица накинула желтоватую шаль и надела старомодный чепец с лентами пламенного цвета. Она тотчас заговорила о собственных векселях, охала, жаловалась на близкую бедность, "канючила", но нисколечко не чинилась: так же шумно нюхала табак, так же бегло поворачивалась и ерзала на стуле.

Ей как как будто и в башку не входило, что она княгиня. Зато Зинаида держала себя чрезвычайно взыскательно, практически надменно, истинной княжной. На личике ее возникла прохладная неподвижность и значимость -- и я не узнавал ее, не узнавал ее взоров, ее ухмылки, желая и в этом новеньком облике она мне выглядела прелестной. На ней имелось беглое барежевое платьице с бледно-голубыми разводами; волосы ее падали длинноватыми локонами вдоль щек -- на британский манер; эта прическа шла к прохладному выражению ее личика.

Отец мой посиживал около нее во пора обеда и со свойственной ему изящной и размеренной воспитанностью занимал близкую соседку. Он время от времени взглядывал на нее -- и она время от времени на него взглядывала, да так удивительно, практически воинственно. Разговор у их шел по-французски; меня, помнится, удивила чистота Зинаидина произношения. Княгиня, во пора стола, по-бывшему ничем не смущалась, максимум ела и восхваляла кушанья. Матушка видимо ею тяготилась и отвечала ей с каким-то печальным пренебрежением; отец время от времени чуток-чуток морщил брови.

Зинаида также не приглянулась матушке. -- Это какая-то гордячка, -- разговаривала она на последующий на днях. -- И подумаешь чего же гордиться -- avec sa mine de grisette! [с ее наружностью гризетки! -- фр. ] -- Ты, видно, не видала гризеток, -- увидел ей отец.

-- И слава всевышнему! -- Очевидно, слава всевышнему. . . Лишь как ты можешь судить о их? На меня Зинаида не направляла решительно никакого интереса.

Быстро опосля обеда княгиня стала прощаться. -- Буду полагаться на ваше заступничество, Марья Николаевна и Петр Васильич, -- произнесла она нараспев матушке и папе. -- Что мастерить! Имелись эпохи, да прошли. Вот и я -- сиятельная, -- прибавила она с противным хохотом, -- да что за честь, если нечего грызть.

Отец почтительно ей поклонился и проводил ее до двери передней. Я стоял здесь же в собственной куцей куртке и смотрел на пол, как будто к погибели приговоренный. Обращение Зинаиды со мной меня совсем уничтожило. Каково же имелось мое удивление, иногда, проходя мимо меня, она скороговоркой и с бывшим нежным выражением в очах прошептала мне: -- Прибываете к нам в восемь часов, слышите, обязательно. Я лишь развел руками -- но она теснее удалилась, накинув на башку белоснежный шарф. Ровно в восемь часов я в сюртуке и с приподнятым на башке коком заходил в переднюю флигелька, где жила княгиня.

Старик слуга угрюмо поглядел на меня и без охоты поднялся с лавки. В гостиной расступались радостные гласа. Я отворил дверь и отступил в изумлении. Среди комнаты, на стуле, стояла княжна и держала впереди себя мужскую шапку; вокруг стула толпились пятеро парней. Они старались запустить руки в шапку, а она поднимала ее наверх и сильно встряхивала ею. Увидевши меня, она вскрикнула: -- Постойте, постойте! новейший гость, нужно и ему отдать билет, -- и, просто соскочив со стула, брала меня за обшлаг сюртука.

-- Пойдемте же, -- произнесла она, -- что вы заслуживаете? Messieurs [Бога -- фр. ], разрешите вас познакомить: это мсь Вольдемар, отпрыск нашего соседа. А это, -- прибавила она, обращаясь ко мне и указывая попеременно на гостей, -- граф Малевский, доктор Лушин, поэт Майданов, отставной капитан Нирмацкий и Беловзоров, гусар, тот или другой вы теснее лицезрели.

Прошу обожать да жаловать. Я до того сконфузился, что даже не поклонился никому; в медике Лушине я вызнал того самого черномазого государя, тот или другой так свирепо меня пристыдил в саду; другие имелись мне неизвестны. -- Граф! -- продолжала Зинаида, -- сочините мсь Вольдемару билет. -- Это нечесно, -- возразил с беглым польским упором граф, чрезвычайно прекрасный и щегольски одетый брюнет, с выразительными коричневыми очами, узеньким белоснежным носиком и высокими усиками над крошечным ртом. -- Они не игрались с нами в фанты.

-- Нечесно, -- повторили Беловзоров и государь, названный отставным капитаном, человек лет сорока, рябой до безобразия, курчавый, как арап, сутуловатый, кривоногий и одетый в военный сюртук, без эполет, нараспашку. -- Строчите билет, молвят для вас, -- повторила княжна. -- Это что за бунт? Мсь Вольдемар с нами в 1-ый разов, и сейчас для него закон не строчен. Нечего ворчать, строчите, я так желаю. Граф пожал плечами, но наклонил покорно башку, брал перо в белоснежную, перстнями украшенную руку, оторвал клочок бумаги и стал строчить на нем. -- По последней мере, разрешите разъяснить государю Вольдемару, в чем процесс, -- начал насмешливым гласом Лушин, -- а то он совершенно смутился.

Как видите, юноша, мы игрались в фанты; княжна подверглась штрафу, и тот, кому вынется счастливый билет, будет обладать право поцеловать у ней ручку. Сообразили ли вы, что я для вас произнес? Я лишь посмотрел на него и продолжал стоять как одурманенный, а княжна опять вскочила на стул и опять принялась встряхивать шапкой. Все к ней потянулись -- и я за иными. -- Майданов, -- произнесла княжна высочайшему юному человеку с тощим личиком, малеханькими слепыми глазками и очень длинноватыми темными волосами, -- вы, как поэт, обязаны иметься благородны и уступить ваш билет мсь Вольдемару, так, чтоб у него имелось два шанса заместо 1-го. Но Майданов негативно покачал башкой и взмахнул волосами.

Я опосля целых опустил руку в шапку, брал и развернул билет. . . Господи! что сталось со мною, иногда я увидел на нем слово: поцелуй! -- Поцелуй! -- вскрикнул я невольно. -- Смело! он выиграл, -- схватила княжна. -- Как я рада! -- Она сошла со стула и так светло и сладостно заглянула мне в глаза, что у меня сердечко покатилось.

-- А вы рады? -- потребовала она меня -- Я?. . -- пролепетал я. -- Продайте мне собственный билет, -- брякнул вдруг над самым моим ухом Беловзоров. -- Я для вас 100 рублей дам. Я отвечал гусару таковым ропщущим взглядом, что Зинаида захлопала в ладоши, а Лушин воскрикнул: молодец! -- Но, -- продолжал он, -- я, как церемониймейстер, должен следить за исполнением целых верховодил.

Мсь Вольдемар, опуститесь на одно колено. Так у нас заведено. Зинаида стала передо мной, наклонила незначительно башку набок, вроде бы для того, чтоб превосходнее разглядеть меня, и с значимостью протянула мне руку. У меня помутилось в очах; я желал имелось опуститься на одно колено, свалился на два -- и так неудобно прикоснулся губками к пальцам Зинаиды, что слегка расцарапал для себя баста носа ее ногтем.

-- Добре! -- заорал Лушин и посодействовал мне встать. Забава в фанты длилась. Зинаида посадила меня около себя. Каких ни выдумывала она штрафов! Ей довелось, меж иным, доставлять "скульптуру" -- и она в пьедестал себя избрала отвратительного Нирмацкого, повелела ему лечь ничком, да еще уткнуть личико в грудь.

Смех не умолкал ни на мгновение. Мне, уединенно и трезво вежливому мальчугану, выросшему в барском степенном жилище, целый этот шум и гам, эта дерзкая, практически бешеная веселость, эти необыкновенные сношения с неизвестными людьми так и кинулись в башку. Я легко опьянел, как от вина. Я стал хохотать и болтать звучнее остальных, так что даже древняя княгиня, сидевшая в примыкающей комнате с каким-то приказным от Иверских ворот, позванным для совещания, вышла поглядеть на меня. Но я ощущал себя до таковой ступени счастливым, что, как говорится, в ус не дул и в грош не ставил ничьих шуток и ничьих косых взоров. Зинаида продолжала оказывать мне предпочтение и не отпускала меня от себя.

В один-одинешенек штрафе мне довелось посиживать с ней близко, накрывшись один-одинешенек и этим же шелковым платком: я был должен огласить ей собственный секрет. Помню я, как наши обе башки вдруг очутились в душноватой, полупрозрачной, пахнущей темноте, как в данной темноте недалеко и мягко светились ее глаза и жарко дышали раскрытые губки, и зубы показывались, и баста ее волос меня щекотали и жгли. Я безмолвствовал. Она усмехалась загадочно и лукаво и в конце концов прошептала мне: "Ну что все-таки? ", а я лишь алел, и хохотал, и отворачивался, и чуть переводил дух. Фанты надоели нам, -- мы замерзли играться в веревочку. Боже мой! какой я ощутил восторг, иногда, зазевавшись, заработал от ней мощный и резкий удар по пальцам, и как позже я нарочно старался демонстрировать вид, что зазевываюсь, а она дразнила меня и не трогала подставляемых рук! Да или мы еще проделывали в процесс этого вечера! Мы и на фортепьяно игрались, и напевали, и плясали, и доставляли цыганский табор.

Нирмацкого одели медведем и напоили водою с солью. Граф Малевский демонстрировал нам различные карточные фокусы и кончил тем, что, перетасовавши карты, сдал для себя в вист все козыри, с чем Лушин "обладал честь его поздравить". Майданов декламировал нам отрывки из поэмы собственной "Убийца" (процесс происходило в самом апогее романтизма), тот или другой он намеревался издать в темной обертке с большими знаками кровавого цвета; у приказного от Иверских ворот украли с колен шапку и принудили его, в облике выкупа, проплясать казачка; старика Вонифатия нарядили в чепец, а княжна надела мужскую шапку. .

. Итого не перечислишь. Один-одинешенек Беловзоров больше держался в углу, хмурый и недовольный.

. . Время от времени глаза его наливались кровью, он целый алел, и выглядело, что вот-вот он на данный момент устремится на целых нас и расшвыряет нас, как щепки, во все сторонки; но княжна взглядывала на него, угрожала ему пальцем, и он опять забивался в собственный угол.

Мы в конце концов выбились из сил. Княгиня уж на что имелась, как сама выражалась, ходка -- никакие клики ее не смущали, -- но и она ощутила вялость и пожелала отдохнуть. В двенадцатом часу ночи подали ужин, состоявший из кусочка старенького, бездушного сыру и каких-го прохладных пирожков с рубленой ветчиной, тот или другой мне показались аппетитнее всяких паштетов; вина имелась итого одна бутылка, и та какая-то странноватая: черная, с раздутым горлышком, и вино в ней отдавало розовой краской: вообщем, его никто не пил. Усталый и счастливый до бессилия, я вышел из флигеля; на прощанье Зинаида мне прочно пожала руку и снова таинственно улыбнулась.

Ночь тягостно и сыро благоухала мне в разгоряченное личико; выглядело, приготовлялась гроза; темные тучи росли и лезли по небу, видимо меняя близкие дымные очертания. Ветерок беспокойно содрогался в черных деревьях, и где-то далековато за небосклоном, как будто про себя, ворчал гром сурово и глухо. Спустя заднее крыльцо пробрался я в близкую комнату. Дядька мой дремал на полу, и мне довелось перескочить спустя него; он пробудился, увидал меня и доложил, что матушка снова на меня разгневалась и снова желала отправить за мною, но что отец ее удержал.

(Я никогда не ложился дремать, не простившись с матушкой и не испросивши ее благословения) Нечего имелось мастерить! Я произнес дядьке, что разденусь и лягу сам, -- и погасил свечку. Но я не разделся и не лег. Я присел на стул и длинно посиживал как зачарованный. То, что я чувствовал, имелось так ново и так сладостно. . .

Я посиживал, чуток-чуток озираясь и не шевелясь, медлительно дышал и лишь по порам то молча хохотал, памятуя, то внутренно холодел при идеи, что я влюблен, что вот она, вот эта любовь. Личико Зинаиды тихо плыло передо мною во сумраке -- плыло и не проплывало; губки ее все так же таинственно усмехались, глаза смотрели на меня незначительно сбоку, вопросительно, вдумчиво и лаского. . . Как в то мгновение, иногда я расстался с ней.

В конце концов я встал, на цыпочках наступил к собственной кровати и осмотрительно, не раздеваясь, положил башку на подушечку, вроде бы боясь резким движением потревожить то, чем я был переполнен. . . Я лег, но даже глаз не закрыл. Быстро я увидел, то ко мне в комнату постоянно западали какие-то слабенькие отсветы. Я приподнялся и глянул в окно.

Переплет его верно отделялся от загадочно и неясно белевших стекол. "Гроза", -- поразмыслил я, -- и метко имелась гроза, но она проходила чрезвычайно далековато, так что и грома не имелось слышно; лишь на небе безпрерывно вспыхивали неяркие, длинноватые, как будто разветвленные молнии: они не столько вспыхивали, сколько трепетали и подергивались, как крыло помирающей птицы. Я встал, наступил к окну и простоял там до утра. . .

Молнии не прекращались ни на мгновение; имелась, что именуется в народе, воробьиная ночь. Я смотрел на немое песочное поле, на черную мйссу Нескучного сада, на желтые фасады дальних спостроек, тоже как как будто вздрагивавших при каждой слабенькой вспышке. . . Я смотрел -- и не мог оторваться; эти немые молнии, эти сдержанные сияния, выглядело, отвечали тем немым и скрытым порывам, тот или другой вспыхивали также во мне.

Утро стало заниматься; красными пятнышками выступила заря. С приближением солнца все бледнели и сокращались молнии: они вздрагивали все пореже и пореже и пропали в конце концов, затопленные отрезвляющим и несомнительным светом возникавшего дня. . . И во мне пропали мои молнии.

Я ощутил огромную вялость и тишину. . . Но образ Зинаиды продолжал носиться, празднуя, над моею душой.

Лишь он сам, этот образ, выглядел успокоенным: как полетевший лебедь -- от болотных травок, отделился он от окружавших его остальных неблаговидных фигур, и я, засыпая, в крайний разов припал к нему с прощальным и наивным почтением. . . О, кроткие чувства, мягенькие звуки, доброта и утихание тронутой души, тающая удовлетворенность главных умилений любви, -- где вы, где вы? На последующее утро, иногда я сошел к чаю, матушка побранила меня -- младше, но, чем я ждал -- и принудила меня поведать, как я провел накануне вечер. Я отвечал ей в немногих словах, издавая почти все подробности и стараясь придать целому вид самый безвинный.

-- Все-таки они люди не comme il faut, -- увидела матушка, -- и для тебя нечего к ним таскаться, заместо того чтобы приготовляться к экзамену да заниматься. Потому что я знал, что заботы матушки о моих упражнениях ограничатся этими немногими словами, то я и не почел необходимым перечить ей; но опосля чаю отец меня брал под руку и, отправившись совместно со мною в сад, принудил меня поведать все, что я лицезрел у Засекиных. Странноватое воздействие обладал на меня отец -- и странноватые имелись наши дела.

Он практически не занимался моим воспитанием, но никогда не обижал меня; он почитал мою свободу -- он даже был, ежели можнож так выразиться, приветлив со мною. . .

Лишь он не дозволял меня до себя. Я обожал его, я любовался им, он выглядел мне прототипом мужчины -- и, боже мой, вроде бы я страстно к нему привязался, если бы я повсевременно не ощущал его отклоняющей руки! Зато, иногда он желал, но умел практически одномоментно, один-одинешенек одним словом, один-одинешенек движением возбудить во мне безграничное доверие к для себя. Душа моя раскрывалась -- я болтал с ним, как с мудрым ином, как с снисходительным наставником. .

. Позже он так же в один момент покидал меня -- и рука его снова отклоняла меня, нежно и мягко, но отклоняла. На него выискала время от времени веселость, и тогда он готов был резвиться и шалить со мной, как мальчишка (он обожал всякое мощное телесное движение); разов -- итого лишь разов! -- он приласкал меня с этакой нежностью, что я чуток не зарыдал. . .

Да и веселость его и нежность пропадали без следа -- и то, что происходило меж нами, не приносило мне никаких надежд на будущность, метко я все это во сне лицезрел. Посещало, стану я разглядывать его разумное, прекрасное, ясное личико. . . Сердечко мое задрожит, и все существо мое устремится к нему.

. . Он как будто ощутит, что во мне происходит, мимоходом потреплет меня по щека -- и или оставит, или займется чем-нибудь, или вдруг целый застынет, как он один-одинешенек умел застывать, и я тотчас же сожмусь и тоже похолодею.

Редкие припадки его расположения ко мне никогда не имелись вызваны моими молчаливыми, но понятными мольбами: они прибывали постоянно нежданно. Раздумывая потом о нраве моего отца, я пришел к этакому заключению, что ему имелось не до меня и не до домашней жизни; он обожал иное и насладился сиим иным полностью. "Сам бери, что можешь, а в руки не давайся; себе принадлежать -- в этом вся штука жизни", -- произнес он мне в один прекрасный момент. В иной разов я в качестве юного демократа пустился в его пребывании рассуждать о воле (он в тот на днях был, как я это именовал, "хороший"; тогда с ним можнож имелось разговаривать о чем угодно). -- Свобода, -- повторил он, -- а знаешь ли ты, что может человеку отдать свободу! -- Что? -- Воля, собственная воля, и власть она предоставит, тот или другой превосходнее свободы. Умей желать -- и будешь вольным, и командовать будешь.

Отец мой сначала и преимущественно итого желал жить -- и жил. . . Может быть, он предчувствовал, что ему не доведется длинно воспользоваться "штукой" жизни: он погиб сорока 2-ух лет. Я тщательно поведал папе мое посещение у Засекиных. Он полувнимательно, полурассеянно слушал меня, сидя на скамье и живописуя баста хлыстика на песке.

Он время от времени похихикивал, как-то ясно и весело посматривал на меня и подзадоривал меня маленькими вопросцами и отрицаниями. Я сначала не решался даже выговорить имя Зинаиды, но не удержался и начал превозносить ее. Отец все продолжал посмеиваться.

Позже он задумался, потянулся и встал. Я вспомнил, что, выходя из жилища, он повелел оседлать для себя лошадка. Он был хороший ездок -- и умел, еще ранее грам.

Рери, усмирять самых одичавших лошадок. -- Я с тобой поеду, папаша? -- потребовал я его. -- Нет, -- ответил он, и личико его приняло обыденное флегмантично-нежное выражение.

-- Ступай один-одинешенек, если желаешь; а извозчику например, что я не поеду. Он повернулся ко мне спиной и живо удалился. Я смотрел за ним очами -- он скрылся за воротами. Я лицезрел, как его шапка двигалась вдоль забора: он вошел к Засекиным. Он остался у их менее часа, но тотчас же отправился в город и возвратился домой лишь к вечеру. Опосля обеда я сам пошел к Засекиным.

В гостиной я застал одну старуху княгиню. Увидев меня, она почесала для себя в башке под чепцом баста спицы и вдруг потребовала меня, могу ли я переписать ей одну просьбу. -- С наслаждением, -- отвечал я и присел на кончик стула. -- Лишь глядите покрупнее буковкы ставьте, -- промолвила княгиня, подавая мне измаранный лист, -- да нельзя ли сейчас, батюшка? -- Сейчас же перепишу-с.

Дверь из примыкающей комнаты чуток-чуток отворилась, и в отверстии показалось личико Зинаиды -- бледное, задумчивое, с небережно откинутыми назад волосами: она поглядела на меня великими прохладными очами и тихо закрыла дверь. -- Зина, а Зина! -- проговорила старуха. Зинаида не откликнулась. Я унес просьбу старушенции и целый вечер просидел над ней. Моя "страсть" началась с того дня.

Я, помнится, ощутил тогда нечто схожее тому, что обязан ощутить человек, поступивший на занятие: я теснее закончил иметься легко юным мальчуганом; я был влюбленный. Я произнес, что с того дня началась моя страсть; я бы мог прибавить, что и мучения мои начались с такого же самого дня. Я изнывал в неимение Зинаиды: ничего мне на разум не шло, все из рук валилось, я по целым дням напряженно задумывался о ней. .

. Я изнывал. . . Но в ее пребывании мне не останавливалось свободнее. Я ревновал, я осознавал близкое ничтожество, я тупо дулся и тупо раболепствовал -- и все-таки непреодолимая множество влекла меня к ней, и я всякий разов с невольной дрожью счастья переступал порог ее комнаты.

Зинаида тотчас же додумалась, что я в нее влюбился, да я и не задумывался прятаться; она забавлялась моей страстью, обманывала, баловала и изнуряла меня. Сладостно иметься единственным источником, самовластной и безответной предпосылкой наибольших радостей и глубочайшего пламенея для иного -- а я в руках Зинаиды был как мягенький воск. Вообщем, не я один-одинешенек влюбился в нее: все мужчины, навещавшие ее дом, имелись от ней без разума -- и она их целых держала на привязи, у собственных ног.

Ее веселило возбуждать в их то надежды, то опаски, крутить ними по собственной прихоти (это она именовала: стукать жителей нашей планеты товарищ о товарища) -- а они и не задумывались противиться и охотно подчинялись ей. Во целым ее созданье, живучем и прекрасном, имелась какая-то в особенности привлекательная консистенция хитрости и неосторожности, искусственности и простодушия, тишины и резвости; над целым, что она мастерила, разговаривала, над каждым ее движением носилась узкая, беглая красота, во целым влияла типичная, играющая множество. И личико ее постоянно изменялось, игралось тоже: оно выражало, практически в одно и то же пора, -- насмешливость, задумчивость и страстность.

Разнообразнейшие чувства, беглые, скорые, как тени туч в солнечный ветреный на днях, перебегали то и процесс по ее очам и губам. Любой из ее поклонников был ей нужен. Беловзоров, тот или другой она время от времени именовала "мой зверек", а время от времени легко "мой", -- охотно кинулся бы за нее в огонь; не полагаясь на близкие умственные возможности и остальные плюсы, он все предлагал ей жениться на ней, намекая на то, что остальные лишь болтают. Майданов отвечал поэтическим струнам ее души: человек достаточно прохладный, как практически все сочинители, он напряженно убеждал ее, а быть может, себя, что он ее любит, воспевал ее в бесконечных стихах и читал их ей с каким-то и ненатуральным и чистосердечным восторгом. Она и сострадала ему и чуток-чуток трунила над ним; она неудовлетворительно ему веровала и, наслушавшись его излияний, принуждала его читать Пушкина, чтоб, как она разговаривала, очистить воздух. Лушин, насмешливый, циничный словестно доктор, знал ее превосходнее целых -- и обожал ее преимущественно целых, желая ругал ее за глаза и в глаза.

Она его почитала, но не спускала ему -- и тотчас с особым, злорадным наслаждением приносила ему ощущать, что и он у ней в руках. "Я кокетка, я без сердца, я актерская натура, -- произнесла она ему в один прекрасный момент в моем пребывании, -- а, отлично! Так подайте ж вашу руку, я воткну в нее булавку, для вас будет постыдно этого юного жителя нашей планеты, для вас будет больно, а все-таки вы, государь честный человек, извольте смеяться". Лушин покраснел, отворотился, закусил губки, но кончил тем, что подставил руку. Она его уколола, и он метко начал смеяться.

. . И она смеялась, запуская достаточно глубоко булавку и заглядывая ему в глаза, тот или другой он зря бежал по граням. . . Ужаснее итого я осознавал дела, жившие меж Зинаидой и графом Малевским.

Он был неплох собою, ловок и умен, но что-то сомнительное, что-то фальшивое казалось в нем даже мне, шестнадцатилетнему мальчугану, и я дивился тому, что Зинаида этого не подмечает. А быть может, она и подмечала эту ложь и не гнушалась ею. Неверное воспитание, странноватые знакомства и повадки, неизменное пребывание мамы, бедность и кавардак в жилище, все, начиная с самой свободы, тот или другой воспользовалась юная женщина, с сознания ее преимущества над окружавшими ее людьми, развило в ней какую-то полупрезрительную небрежность и невзыскательность. Посещало, что ни случится -- придет ли Вонифатий доложить, что сахару нет, выйдет ли наружу какая-нибудь дрянная сплетня, поссорятся ли гости, -- она лишь кудрями встряхнет, произнесет: пустяки! -- и пламенея ей не достаточно. Зато у меня, посещало, вся кровь зажигалась, иногда Малевский наступит к ней, коварно покачиваясь, как лиса, изящно обопрется на спинку ее стула и начнет шептать ей на ухо с самодовольной и льстящей улыбочкой, -- а она скрестит руки на груди, пристально смотрит на него и сама усмехается и качает башкой.

-- Что для вас за охота встречать государя Малевского? -- потребовал я ее в один прекрасный момент. -- А у него этакие красивые усики, -- отвечала она. -- Да это не по вашей доли. -- Вы не мыслите ли, что я его люблю, -- произнесла она мне в иной разов. -- Нет; я таковых обожать не могу, на тот или другой мне приходится смотреть сверху вниз. Мне необходимо такового, тот или другой сам бы меня сломил.

. . Да я на такового не наткнусь, бог милостив! Не попадусь никому в лапы, ни-ни! -- Стало иметься, вы никогда не полюбите? -- А вас-то? Разве я вас не люблю? -- произнесла она и стукнула меня по носу баста перчатки. Да, Зинаида чрезвычайно забавлялась нужно мною. В процесс 3-х недель я ее лицезрел каждый на днях -- и чего же, чего же она со мной не выделывала! К нам она прогуливалась изредка, и я о этом не сожалел: в нашем жилище она преобразовывалась в даму, в княжну, -- и я ее дичился.

Я опасался выдать себя перед матушкой; она чрезвычайно не благоволила к Зинаиде и враждебно следила за нами. Отца я не так опасался: он как будто не подмечал меня, я с ней разговаривал не достаточно, но как-то в особенности разумно и существенно. Я закончил действовать, читать -- я даже закончил гулять по окрестностям, ездить верхотурой. Как привязанный за ножку жук, я кружился повсевременно вокруг возлюбленного флигелька: выглядело, остался бы там навсегда.

. . Но это имелось нереально; матушка ворчала на меня, время от времени сама Зинаида меня изгоняла. Тогда я запирался у себя в комнате либо уходил на самый баста сада, поднимался на уцелевшую развалину высочайшей каменной оранжереи и, свесив ноги со стенки, выходившей на дорогу, посиживал по часам и смотрел, смотрел, ничего не видя.

Около меня, по запыленной крапиве, лениво перепархивали белоснежные бабочки; резвый воробей садился неподалеку на полусломанном красноватом кирпиче и раздражительно чирикал, постоянно поворачиваясь целым телом и распустив хвостик; все еще недоверчивые вороны время от времени каркали, сидя высоко, высоко на обнаженной макушке березы; солнце и ветер тихо игрались в ее водянистых ветках; звон колоколов Донского монастыря прилетал по порам, размеренный и печальный -- а я посиживал, смотрел, слушал и заполнялся целый каким-то безыменным чувством, в тот или другой имелось все: и грусть, и удовлетворенность, и предчувствие грядущего, и вожделение, и ужас жизни. Но я тогда ничего этого не осознавал и ничего бы не смог именовать изо итого того, что во мне бродило, либо бы именовал это все один-одинешенек именованием -- именованием Зинаиды. А Зинаида все игралась со мной, как кошка с мышью. Она то кокетничала со мной -- и я беспокоился и таял, то она вдруг меня отвергала -- и я не смел приблизиться к ней, не смел посмотреть на нее.

Помнится, она некоторое количество дней сряду имелась чрезвычайно бездушна со мною, я совершенно заробел и, боязливо забегая к ним во флигель старался держаться около старушенции княгини, невзирая на то что она чрезвычайно ругалась и орала конкретно в это пора: ее вексельные задевала шли неудовлетворительно, и она теснее обладала два разъяснения с квартальным. В один прекрасный момент я проходил в саду мимо знаменитого забора -- и увидел Зинаиду: подпершись обеими руками, она посиживала на травке и не шевелилась. Я желал имелось осмотрительно удалиться, но она в один момент подняла башку и сделала мне властный символ. Я застыл на участке: я не сообразил ее с главного однажды Она повторила собственный символ. Я немедля проскочил спустя забор и отрадно подбежал к ней; но она приостановила меня взором и указала мне на дорожку в 2-ух шагах от нее.

В смущении, не зная, что мастерить, я стал на колени на кромке тропинки. Она до того имелась бледна, таковая горьковатая опечаль, таковая глубочайшая вялость влияла в каждой ее черте, что сердечко у меня сжалось, и я невольно пробормотал: -- Что с вами? Зинаида протянула руку, сорвала какую-то траву, укусила ее и бросила ее прочь, подальше. -- Вы меня чрезвычайно любите? -- потребовала она в конце концов. -- Да? Я ничего не отвечал -- ну и для чего мне имелось отвечать? -- Да, -- повторила она, по-бывшему смотря на меня. -- Это так.

Этакие же глаза, -- прибавила она, задумалась и закрыла личико руками. -- Все мне надоедало, -- шепнула она, -- оставила бы я на кромка света, не могу я это вынести, не могу сладить. . . И что ожидает меня спереди!. .

Ах, мне тягостно. . . Боже мой, как тягостно! -- Отчего? -- потребовал я неуверенно. Зинаида мне не отвечала и лишь пожала плечами. Я продолжал стоять на коленях и с глубочайшим унынием смотрел на нее.

Каждое ее слово так и врезалось мне в сердечко. В это мгновенье я, как будто, охотно бы дал жизнь близкую, только бы она не горевала. Я смотрел на нее -- и, все-таки не разумея, отчего ей имелось тягостно, живо представлял для себя, как она вдруг, в припадке неудержимой печали, оставила в сад и свалилась на мир, как подкошенная. Кругом имелось и ясно и зелено; ветер шелестел в листьях деревьев, время от времени качая длинноватую ветку малины над башкой Зинаиды.

Где-то ворковали голуби -- и пчелы жужжали, низковато перелетывая по редкой травке. Сверху нежно синело небо -- а мне имелось так обидно. . .

-- Прочтите мне какие-нибудь стихи, -- промолвила вполголоса Зинаида и оперлась на локоть. -- Я люблю, иногда вы стихи читаете. Вы поете, но это ничего, это молодо.

Прочтите мне "На буграх Грузии". Лишь сядьте сначала. Я сел и прочитал "На буграх Грузии". -- "Что не обожать оно не может", -- повторила Зинаида.

-- Вот чем поэзия превосходна: она разговаривает нам то, чего же нет и что не только лишь превосходнее того, что грызть, но даже преимущественно схоже на правду. . . Что не обожать оно не может -- и желало бы, да не может! -- Она снова замолчала и вдруг встрепенулась и встала. -- Пойдемте.

У мамы посиживает Майданов; он мне принес близкую поэму, а я его оставила. Он также огорчен сейчас. . . Что мастерить. Вы иногда-нибудь узнаете.

. . Лишь не гневаетесь на меня! Зинаида торопливо пожала мне руку и побежала вперед. Мы возвратились во флигель.

Майданов принялся читать нам собственного лишь что отпечатанного "Убийцу", но я не слушал его. Он выкрикивал нараспев близкие четырехстопные ямбы, рифмы чередовались и звенели, как бубенчики, пусто и звучно, а я все смотрел на Зинаиду и все старался осознать значение ее крайних словечек. Иль, быть может, конкурент скрытый Тебя неожиданно сразил? -- воскрикнул вдруг в нос Майданов -- и мои глаза и глаза Зинаиды встретились.

Она опустила их и слегка покраснела. Я увидал, что она покраснела, и похолодел от страха. Я теснее до этого ревновал к ней, но лишь в это мгновение мысль о том, что она полюбила, сверкнула у меня в башке: "Боже мой! она полюбила! " Истинные мои терзания начались с того мгновения. Я разламывал для себя башку, раздумывал, передумывал -- и неотступно, желая по мере способности скрытно, следил за Зинаидой.

В ней произошла смена -- это имелось разумеется. Она уходила гулять одна и гуляла длинно. Время от времени она гостям не показывалась; по целым часам посиживала у себя в комнате. До этого этого за ней не водилось. Я вдруг сделался -- либо мне показалось, что я сделался -- очень проницателен. "Не он ли? либо уж не он ли? " -- спрашивал я самого себя, беспокойно перебегая думою от 1-го ее фаната к иному.

Граф Малевский (хоть я и стеснялся за Зинаиду в этом сознаться) всекрете выглядел мне опаснее остальных. Моя наблюдательность не видала далее собственного носа, и моя скрытность, возможно, никого не обманула; по последней мере, доктор Лушин быстро меня раскусил. Вообщем, и он поменялся в ближайшее время: он похудел, хохотал так же нередко, но как-то глуше, злобнее и кратче -- невольная, нервическая раздражительность сменила в нем бывшую беглую иронию и напущенный цинизм. -- Что вы это постоянно таскаетесь сюда, юноша, -- произнес он мне в один прекрасный момент, оставшись со мною в гостиной Засекиных.

(Княжна еще не ворачивалась с прогулки, а крикливый глас княгини расступался в мезонине: она ругалась со собственной служанкой. ) -- Для вас бы необходимо обучаться, действовать -- пока вы молоды, -- а вы что мастерите? -- Вы не сможете знать, действую ли я жилища, -- возразил я ему не без надменности, да и без замешательства. -- Какая уж здесь служба! у вас не то на разуме. Ну, я не спорю. .

. В ваши годы это в порядке вещей. Да выбор-то ваш больно безуспешен.

Разве вы не видите, что же это все-таки за дом? -- Я вас не разумею, -- увидел я. -- Не осознаете? Тем ужаснее вам. Я считаю длинном предостеречь вас. Нашему брату, старенькому холостяку, можнож сюда ходить: что нам делается? мы люд прокаленный, нас ничем не проберешь; а у вас кожура еще теплая; тут вам воздух вредный -- поверьте мне, заразиться сможете. -- Как так? -- Да так же.

Разве вы здоровы сейчас? Разве вы в обычном положении? Разве то, что вы ощущаете, полезно для вас, отлично? -- Да что все-таки я ощущаю? -- произнес я, а сам в душе осознавал, что доктор прав. -- Эх, юноша, юноша, -- продолжал доктор с таковым выражением, как как будто в этих 2-ух словах содержалось что-то для меня очень огорчительное, -- где для вас хитрить, ведь у вас еще, слава всевышнему, что на душе, то и на личике. А вообщем, что объяснять? Я бы и сам сюда не прогуливался, если бы (доктор стиснул зубы). . .

Если бы я не был таковой же чудак. Лишь вот чему я дивлюсь: как вы, с вашим разумом, не видите, что делается вокруг вас? -- А что все-таки этакое делается? -- схватил я и целый насторожился. Доктор поглядел на меня с каким-то насмешливым раскаянием. -- Неплох же и я, -- промолвил он, как будто про себя, -- чрезвычайно необходимо это ему разговаривать. Один-одинешенек одним словом, -- прибавил он, возвысив глас, -- повторяю для вас: здешняя атмосфера для вас не годится. Для вас тут приятно, да не достаточно чего же нет? И в оранжерее тоже приятно благоухает -- да жить в ней нельзя.

Эй! послушайтесь, возьмитесь снова за Кайданова! Княгиня вошла и начала жаловаться медику на зубную боль. Позже появилась Зинаида. -- Вот, -- прибавила княгиня, -- государь доктор, побраните-ка ее. Целый на днях пьет воду со льдом; разве ей это здорово, при ее слабенькой груди? -- Для чего вы это мастерите? -- потребовал Лушин. -- А что из этого может выйти? -- Что? вы сможете простыть и умереть. -- В самом процессе? Неуж-то? Ну что ж -- туда и дорога! -- Ах так! -- проворчал доктор.

Княгиня оставила. -- Ах так, -- повторила Зинаида. -- Разве жить так забавно? Обернитесь-ка кругом. . . Что -- отлично? Либо вы мыслите, что я этого не разумею, не ощущаю? Мне доставляет наслаждение -- пить воду со льдом, и вы серьезно сможете уверять меня, что таковая жизнь заслуживает того, чтобы не рискнуть ею за миг наслаждения, -- я теснее о счастии не разговариваю.

-- Ну да, -- увидел Лушин, -- каприз и независимость. . . Эти два слова вас исчерпывают: вся ваша натура в этих 2-ух словах. Зинаида нервически засмеялась. -- Опоздали почтой, ласковый доктор.

Наблюдаете неудовлетворительно; отстаете. Наденьте очки. Не до капризов мне сейчас: вас обманывать, себя обманывать. . . Куда как забавно! -- А что до независимости.

. . Мсь Вольдемар, -- прибавила вдруг Зинаида и топнула ножкой, -- не мастерите меланхолической физиономии. Я вытерпеть не могу, иногда обо мне сожалеют. -- Она живо удалилась. -- Вредоносна, вредоносна для вас здешняя атмосфера, юноша, -- снова произнес мне Лушин.

Вечерком такого же дня собрались у Засекиных обыденные гости; я был в их числе. Разговор зашел о поэме Майданова; Зинаида чистосердечно ее восхваляла. -- Но понимаете ли что? -- произнесла она ему, -- если бы я имелась стихотворцем, я бы остальные брала сюжеты. Быть может, все это вздор, но мне время от времени прибывают в башку странноватые идеи, в особенности иногда я не дремлю, перед днем, иногда небо начинает останавливаться и розовым и сероватым. Я бы, к примеру.

. . Вы не будете нужно мной смеяться? -- Нет! нет! -- воскрикнули мы все в один-одинешенек глас. -- Я бы представила, -- продолжала она, скрестив руки на груди и устремив глаза в сторонку, -- целое сообщество юных женщин, ночкой, в великий лодке -- на тихой реке. Луна освещает, а все они в белоснежном и в венках из белоснежных цветов, и напевают, понимаете, что-нибудь вроде гимна.

-- Разумею, разумею, продолжайте, -- существенно и мечтательно промолвил Майданов. -- Вдруг -- шум, смех, факелы, бубны на берегу. .

. Это масса вакханок бегает с , с кликом. Уж здесь ваше процесс нарисовать картину, государь поэт.

. . Лишь я бы желала, чтоб факелы имелись красны и чрезвычайно бы дымились и чтоб глаза у вакханок поблескивали под венками, а венки обязаны иметься черные. Не пренебрегайте также тигровых кож и чаш -- и золота, максимум золота. -- Где же обязано иметься золото? -- потребовал Майданов, откидывая назад близкие плоские волосы и расширяя ноздри. -- Где? На плечах, на руках, на ногах, везде.

Молвят, в древности дамы золотые кольца носили на щиколотках. Вакханки зовут к для себя женщин в лодке. Девушки закончили напевать собственный гимн -- они не могут его продолжать, -- но они не шевелятся: река подносит их к берегу. И вот вдруг одна из их тихо поднимается.

. . Это нужно отлично обрисовать: как она тихо встает при лунном свете и как ее подруги пугаются. . . Она перескочила кромка лодки, вакханки ее окружили, умчали в ночь, в темноту.

. . Представьте здесь дым клубами, и все смешалось.

Лишь слышится их визг, да венок ее остался на берегу. Зинаида замолчала. ("О! она полюбила! " -- поразмысли